Руми: поэт вселенской любви

Джалаладдин Мухаммад Руми (1207-1273), известный в Турции как Мевлана («Наш господин»), это один из самых читаемых поэтов в мире. Он писал по-персидски, в Конье, более семи столетий назад. С тех пор его строки перевели почти на все крупные языки, и многие годы они держатся в числе самых продаваемых поэтических книг в Соединённых Штатах. Прежде чем стать поэтом, Руми был мусульманским учёным, и любовь, которую он воспевает, это любовь раба к своему Господу.

Жизнь, сформированная странствием

Руми родился близ Балха, на территории нынешнего Афганистана, в семье учёных и богословов. Его отец, Бахауддин Валад, был уважаемым наставником и суфийским шейхом. Его духовный дневник Маариф показывает богатую внутреннюю жизнь, проникнутую кораническим созерцанием. Когда Руми был ещё ребёнком, семья двинулась на запад в долгое путешествие, скорее всего, спасаясь от наступавших монголов. Путь пролёг через Нишапур, Багдад, Мекку и Дамаск и наконец привёл в Конью, столицу Румского сельджукского султаната. Именно от слова Рум происходит прозвище Руми.

Исламский учёный прежде поэта

За расхожим образом опьянённого любовью поэта скрывается долгая первая глава. Десятилетиями Руми был строгим знатоком исламских наук, и тогда из-под его пера ещё не вышло ни одной строки мистической поэзии. После смерти отца в 1231 году он унаследовал его преподавательскую кафедру в Конье. Но собственное образование Руми было далеко от завершения.

Он отправился в Алеппо, чтобы учиться в медресе Халявийя, одном из ведущих центров образования в Леванте. Оттуда он перебрался в Дамаск, бывший тогда одной из интеллектуальных столиц мусульманского мира, и провёл несколько лет в его учёных кругах. В эти годы он углубил своё владение фикхом (правоведением), науками о хадисах и кораническим тафсиром (толкованием). Он основательно изучил ханафитскую школу, и его поздние сочинения обнаруживают близкое знание и буквы, и духа Священного закона.

Именно в Дамаске и Конье Руми встретился с интеллектуальным наследием Ибн Араби. Садр ад-Дин аль-Кунави, ближайший ученик и пасынок Ибн Араби, был другом и соседом Руми в Конье. Они посещали лекции друг друга, и Кунави возглавил погребальную молитву по самому Руми. Эта близость оставила свой след: метафизический язык Руми, его трактовка божественных имён и качеств, его прочтение единства бытия, всё это несёт отпечаток той дружбы. Но писал Руми не плотной теоретической прозой школы Ибн Араби. Он говорил через рассказ и образ, чтобы за ним мог последовать всякий, у кого есть слушающее сердце.

К концу четвёртого десятка лет Руми был одним из самых уважаемых правоведов и проповедников Коньи и наставлял сотни учеников. Он был успешен, признан и совершенно обычен. Ничто в его судьбе до сих пор не предвещало того, что должно было случиться.

Встреча, изменившая всё

В 1244 году в Конью пришёл странствующий дервиш по имени Шамс-и Табризи. Встреча Шамса и Руми это одно из самых прославленных событий в истории мысли. Рассказы о ней расходятся, но сходятся в одном: Шамс задал Руми вопрос, который разбил его учёные несомненности и зажёг в нём всепоглощающий огонь любви к Богу.

За этим последовала пора напряжённого общения. Руми оставил преподавание и месяцами вёл беседы с Шамсом, впадал в состояния восторга и изливал стихи. Перемена была столь внезапной, что встревожила его учеников и близких. В конце концов Шамс исчез, изгнанный или, быть может, убитый, и горе Руми от этой утраты стало горнилом, в котором выковалась его величайшая поэзия.

Со временем Руми понял, что Шамс не был человеком, за которого следует держаться. Он был чистым стеклом, в котором отражался свет божественной любви, и этот свет Руми теперь нёс в самом себе.

Ключевые темы

Любовь как основа бытия

Для Руми любовь (ишк) это не просто человеческое чувство. Это глубочайшая тяга в самом существовании, тоска, что влечёт всё назад к своему истоку. От трепета атомов до круговорота звёзд всё творение склоняется к своему Господу. Поэзия Руми возвращается к этому снова и снова. В первой книге Маснави он пишет:

«Через любовь горькое становится сладким; через любовь крупицы меди превращаются в золото».

Это философия, а не сентиментальность. Любовь это тоска сотворённого по Творцу. Она ослабляет хватку самости и обращает душу к истине. И достигают её не отвлечённым умствованием. Её взращивают через поклонение, через поминание (зикр) и через терпеливое служение.

Тростниковая флейта и тоска

Маснави, главный труд Руми, насчитывающий более двадцати пяти тысяч двустиший, открывается криком тростниковой флейты (ней), срезанной с тростниковых зарослей:

«Слушай, как тростник ведёт свой рассказ, как он жалуется на разлуки…»

Полное начало читайте в статье «Песнь тростника».

Этот образ вмещает всё видение человека у Руми. Душа разлучена со своим источником и несёт в себе врождённую тоску по возвращению. Эта тоска не рана, которую надо залечить. Это стрелка, указывающая дорогу домой.

Речь со стоянки фана

Поэзия Руми доходит до читателей во многих культурах. И не потому, что он стоял над своей традицией. Он был обученным знатоком исламского права, всё своё учение укоренявшим в Коране, и много писал во славу Пророка Мухаммада. Он достигает столь далёких пределов потому, что выговорил внутренний смысл этой традиции с такой глубиной, что слова выходят за рамки любого отдельного места и времени.

«Я не с Востока и не с Запада, не из суши и не из моря… Моё место там, где нет места, мой след там, где нет следа».

Эти строки описывают духовное состояние (халь), положение сердца, охваченного божественной любовью. Они не символ веры, освобождающий человека от его религии. Руми принимал в свои собрания людей всякого происхождения, но это было милостью по пророческому примеру, а не безразличием к истине. Его стихотворение «Дом гостей» передаёт ту же открытую дверь.

Кружение (сема)

По преданию, именно Руми положил начало практике сема, кружащейся церемонии, ныне связанной с орденом Мевлеви. Сам обряд, скорее всего, сложился уже после его смерти, при его сыне Султане Валаде, но кружение несёт его учение в самом теле. Вращаясь, дервиш отпускает цепкую хватку самости и стоит в присутствии перед Богом (хузур). Это движение отражает движение самого бытия, где всё, от атома до планеты, движется по кругу.

Правая рука открыта вверх, чтобы принять даруемое; левая обращена вниз, чтобы передать его в мир. Кружащийся становится руслом, а не сосудом. Это фана, приведённая в движение: самость не растворяется в Боге, и раб остаётся рабом. Но хватка самости ослабевает настолько, что дар может протечь сквозь него.

Маснави как метод обучения

Маснави-йи Манави («Духовные двустишия») это не простое собрание стихов. Это учебный инструмент необычайной тонкости, и понимание того, как он устроен, меняет само чтение.

Руми диктовал Маснави в последние годы жизни своему ученику Хусаму ад-Дину Челеби. Поэма насчитывает шесть книг и около двадцати пяти тысяч двустиший, и её строение нарочно противится той прямой линии, которой требует трактат. Руми начинает историю, прерывает её богословским рассуждением, вставляет в первый рассказ второй, замечает что-то о самом искусстве повествования, приводит хадис, возвращается к первой истории с неожиданной стороны, а затем обращается прямо к читателю.

Это не беспорядок. Это метод.

Опрокидывая на каждом шагу ожидания читателя, Руми не даёт ему успокоиться в удобном, законченном понимании. Маснави нельзя читать так, как читают роман, проглатывая историю и двигаясь дальше. Текст требует участия. Он возвращается по кругу, противоречит себе, застаёт врасплох и заставляет удерживать сразу несколько слоёв смысла.

Каждая история работает по меньшей мере на трёх уровнях. На поверхности лежит сам рассказ, часто смешной или земной, со своими животными, купцами, глупцами и влюблёнными. Под ним кроется наставление о нафсе (самости-эго) и его уловках. Ещё глубже лежит слой о связи сотворённого с Творцом.

Притча о слоне в тёмной комнате ясный тому пример. На поверхности это басня о пределах частичного знания. Она же описывает разум, который силится охватить то, что лежит за его досягаемостью. А в самой глубине она указывает, зачем вообще нужно откровение: комнате нужен свет, идущий извне.

Руми часто напоминает читателю, что подлинный смысл Маснави не уловить словами. Книга это светильник, и свет, проходящий сквозь него, больше всякого светильника. Но светильник сделан столь искусно, что семь столетий читателей не могли от него отвернуться.

Орден Мевлеви и османская культура

Орден Мевлеви, сложившийся вокруг последователей Руми и устроенный его сыном Султаном Валадом, стал чем-то гораздо большим, чем суфийская тарика. На протяжении веков османского правления он вырос в один из главных культурных институтов империи, определяя её вкус в музыке, поэзии, каллиграфии и придворном обхождении.

Обители Мевлеви (мевлевихане) были консерваториями не меньше, чем духовными центрами. Путь Мевлеви требовал не только внутренней дисциплины, но и владения искусством, обычно музыкой или каллиграфией. Это собирало в орден редкое сосредоточение дарований. Многие из величайших композиторов османской классической музыки были дервишами Мевлеви. Бухуризаде Мустафа Итри (1640-1712), чьи Нева Кяр и Сегях Текбир по сей день остаются краеугольными в репертуаре, был мевлеви. Хаммамизаде Исмаил Деде Эфенди (1778-1846), пожалуй, самая значительная фигура османской музыки, тоже был мевлеви и вложил часть лучших своих сочинений в аин, протяжённые композиции для церемонии сема. Ней, тростниковая флейта, с которой начинается Маснави, во многом именно благодаря влиянию Мевлеви стал визитной карточкой османской классической музыки.

И в каллиграфии орден дал мастеров, которые формировали зримый облик империи. Обители были школами, где молодые каллиграфы годами учились у признанных рук, с равным усердием переписывая коранические стихи и персидскую поэзию.

Галатская мевлевихане в Стамбуле, основанная в 1491 году, стала одним из важнейших культурных центров османской столицы. На её церемонии сема приходили иностранные дипломаты и путешественники, и обитель играла свою тихую роль в культурной дипломатии империи. Несколько шейхов Мевлеви несли совещательную службу при дворе, и слава ордена как средоточия учёности и утончённости давала ему положение, какого не имели почти никакие другие тарики.

Когда Турецкая Республика в 1925 году закрыла суфийские ордена, мевлевийские структуры были официально распущены. Но к тому времени их влияние впиталось в турецкое искусство, музыку и литературу так глубоко, что вытравить его уже было нельзя. В 1950-е годы сема возродили как «культурное действо», и со временем оно вернулось к чему-то близкому своим духовным корням.

Руми на современном Западе

С 1990-х годов Руми стал самым продаваемым поэтом в Соединённых Штатах, и сам он немало изумился бы такому исходу. Многим этим он обязан переложениям Колмена Баркса, поэта, который не читает по-персидски. Баркс переработал ранние научные переводы Р. А. Николсона и А. Дж. Арберри в современный американский свободный стих.

Версии Баркса часто хороши как английская поэзия. Они привели к имени Руми и к силе его видения миллионы читателей. Это настоящий дар.

Но при этом теряется нечто важное. Баркс склонен вычищать из стихов исламские отсылки. Упоминания Пророка Мухаммада, коранические намёки, отсылки к молитве и посту, имя Аллаха: всё это блекнет или смягчается до расплывчатых духовных жестов. Остаётся Руми, который звучит как калифорнийский мистик двадцатого века, а не как мусульманский учёный тринадцатого. Руми, который принадлежит всем, а потому никакому месту.

У этого есть вполне ощутимые последствия. Читатель, знакомый только с Руми в переложении Баркса, может уйти с мыслью, будто суфийская философия это вольно парящая духовность без всякой традиции за спиной, что-то вроде старой житейской мудрости, наряженной в розы и вино. Он не заметит, что восторженная любовная поэзия Руми покоится на определённом понимании таухида (божественного единства), что его вино это вино зикра, а его «Возлюбленный» это не человеческий любимый, а божественная Истина в том смысле, как её понимает исламская традиция.

Учёный Омид Сафи назвал это «потерянным нами Руми». Большая биография Франклина Льюиса Rumi: Past and Present, East and West даёт научный противовес. А такие переводчики, как Джавид Моджаддеди и Розина Али, теперь создают версии, сохраняющие и литературную мощь, и исламский контекст подлинника.

Задача не в том, чтобы отбросить популярные переложения, а в том, чтобы сквозь них пробиться к оригиналу. Руми не нужно спасать от ислама. Его нужно вернуть на его собственную почву, чтобы его цветы можно было увидеть такими, какие они есть.

Наследие

Влияние Руми простирается далеко:

• Орден Мевлеви, основанный его последователями, стал одним из важнейших суфийских орденов Османской империи и существует поныне.
• Его гробница в Конье, музей Мевляны, принимает более трёх миллионов посетителей в год и остаётся одним из самых любимых мест Турции.
• Его поэзию перевели более чем на пятьдесят языков, и она повлияла на писателей, музыкантов и мыслителей по всему миру.
• ЮНЕСКО объявила 2007 год «Годом Руми» в честь восьмисотлетия со дня его рождения.

Руми жив не одной литературной красотой, а весом своей мысли. Он пишет о вопросах, которые не уходят: кто мы, что мы любим, как мы умираем, что всё это значит и как меняется человек. И пишет о них с такой прямотой и глубиной, что они по сей день достигают нас через века.

Дух его учения нередко передают одной строкой: пусть красота того, что ты любишь, станет образом того, что ты делаешь.

Источники

• Руми, Маснави-йи Манави (ок. 1258-1273)
• Руми, Фихи ма фихи (ок. 1260-х)
• Руми, Диван-и Шамс-и Табризи (ок. 1250-х)
• Афлаки, Манакиб аль-Арифин (ок. 1353)
• Султан Валад, Ибтида-наме (ок. 1291)
• Сипахсалар, Рисала-йи Сипахсалар (ок. 1312)