Песнь тростника: вступление к Маснави

Поэма

Слушай тростник, послушай его рассказ, послушай, как он скорбит о разлуках.

«С тех пор как меня срезали из зарослей, мой плач заставляет стонать мужчин и женщин.

Я ищу грудь, разорванную разлукой, чтобы излить в неё боль любовной тоски.

Всякий, кто остался далеко от своего источника, ждёт часа, когда он снова соединится с ним.

Я плакал в каждом собрании людей, я был спутником и печальных, и радостных.

Каждый стал мне другом по своему разумению, но никто не искал моей тайны внутри меня.

Моя тайна недалека от моего плача, но глазу и уху недостаёт света, чтобы её постичь.

Тело не сокрыто от души, ни душа от тела, и всё же никому не дано увидеть душу.

Этот крик тростника есть огонь, а не ветер. Кто лишён этого огня, да будет он ничем!

Это огонь любви пал в тростник. Это брожение любви пало в вино.

Тростник, это друг всякому, кто разлучён с близким. Его напевы разорвали наши покровы».

Из «Маснави-йи Манави», книга I (ок. 1258-1273) По переводу Рейнольда А. Николсона

Контекст

«Маснави-йи Манави» («Духовные двустишия») есть главное творение Руми: шесть книг, более двадцати пяти тысяч бейтов поэзии, притч, толкований Корана и философских размышлений. Учёный Джами назвал поэму «Кораном на персидском языке», не приравнивая её к Откровению, а признавая, сколь многим её духовная глубина обязана Корану и пророческому преданию.

Приведённое вступление, известное как Ней-наме («Песнь тростника»), служит увертюрой ко всему сочинению. Семь веков его читают на суфийских собраниях, в дервишских обителях и в начале церемонии сема, и потому оно стало одним из самых читаемых и толкуемых мест во всей суфийской литературе.

История создания поэмы лишь углубляет смысл этих строк. Руми принялся за труд на седьмом десятке лет, уступая настойчивой просьбе своего близкого ученика Хусамеддина Челеби. По преданию, первые восемнадцать бейтов он продиктовал за один присест, и это и есть та Песнь тростника, что приведена выше. Кажется, что вся поэма уже присутствует, как в зерне, в этом первом мгновении. Оставшиеся двадцать пять тысяч бейтов, это медленное раскрытие того, что уже заключено в немногих строках.

Тростник как символ

В мевлевийской традиции ней, тростниковая флейта, занимает место, какого не имеет ни один другой инструмент, и занимает его благодаря именно этому пассажу. Тростник полый. Сам по себе он не издаёт ни звука. Он поёт лишь тогда, когда сквозь него проходит дыхание, и потому стал образом человека, опустошённого от самости и наполненного дыханием божественным.

Вглядись в образ пристальнее, и он раскроется дальше. Пока тростник не срезан, в зарослях он безмолвен. Прежде чем зазвучать, ему нужны две вещи: он должен быть отделён от зарослей, и сквозь него должно пройти дыхание извне. С человеческим сердцем всё обстоит схоже. Оно обретает голос лишь тогда, когда чувствует свою разлуку с источником и раскрывается навстречу дыханию, которое ему не принадлежит. Вот почему важна эта пустота. Тростник, набитый доверху, не даёт звука, и сердце, переполненное собою, не принимает вдохновения. Полый тростник, это простой образ фана, опустошения эго: лишь когда самость расчищена, Истинному находится место, чтобы заговорить.

Жалоба тростника, это жалоба души. Срезанная из зарослей, из своего истока при Господе, она вопиет от тоски. Руми называет состояние, которое несёт в себе всякий человек: смутное, пусть и слабое, знание души о том, что она пришла из места, которое выше того, где она ныне себя находит.

Разлука и тоска

Разлука (фирак) действует в поэме на нескольких уровнях. На поверхности это тростник, срезанный из зарослей. В глубине это человеческая душа, удерживаемая вдали от Господа покровами эго и мирских забот.

Строку «всякий, кто остался далеко от своего источника, ждёт часа, когда он снова соединится с ним» часто читают в свете Завета Алáст. Прежде чем души вошли в этот мир, Коран описывает их собранными пред Господом, Который спросил: «Не Господь ли Я ваш?», и они ответили: «Да» (7:172). Это первое признание и есть та память, что несёт в себе тростник. Смутное беспокойство в глубине души, ощущение чего-то незавершённого, это след той близости. Душа сотворена, а не предвечна, и всё же она помнит Того, пред Кем некогда стояла, и томится желанием вернуться.

Двустишие «каждый стал мне другом по своему разумению, но никто не искал моей тайны внутри меня» заслуживает отдельной остановки. Поэзию Руми за века брали ради самых разных целей: как любовную лирику, как философский манифест, как знак культуры. Мало кто искал подлинную тайну тростника, а это тоска души по Господу. Каждый любит тростник на свой лад, и немногие спрашивают, о чём он плачет на самом деле.

Эта тоска (иштияк), это место, где начинается путь. Тот, кто не чувствует боли, ещё не тронулся с места, а тот, кто отмахивается от неё, отвернулся от собственной глубочайшей природы. Когда Руми восклицает «кто лишён этого огня, да будет он ничем», он не проклинает, а называет простую данность: без тоски по Божественному душа остаётся недвижной.

Огонь, а не ветер

Руми настаивает, что крик тростника есть «огонь, а не ветер». Ветер приходит извне и проходит мимо, оставляя тронутое им неизменным; огонь входит и преображает. Голос нея и тоска, что он несёт, принадлежат ко второму роду. Это огонь божественной любви (ишк), который выжигает всё ложное и оставляет лишь то, что истинно.

Образ огня возвращается на всём протяжении «Маснави». Руми уподобляет любовь пламени, которое отделяет золото от примеси: оно жжёт, но жжёт лишь ложное и выводит на свет сияние истинного. Боль любви, в его прочтении, есть очищение. Тростник рыдает, потому что горит, а горит он потому, что в него пал огонь любви.

Об этом огне говорит суфийская традиция, когда речь идёт о том, как Бог влечёт сердце обратно к Себе. Ибн Араби называет такое самораскрытие словом таджалли: это способ, каким Истинный являет Себя рабу, никогда не становясь рабом. А Коран даёт всему этому горизонт: «Аллах есть Свет небес и земли» (24:35). Малое пламя тростника, это сотворённая тоска, зажжённая тем Светом, но не сам Свет. Его песнь есть приглашение: вернись к источнику.

Разорванный покров

Последняя строка, «его напевы разорвали наши покровы», называет дело всей суфийской поэзии. Покровы, это слои забвения, привычки и эго, которые заслоняют от человека знание о Божественном. Поэзия, музыка и построенные вокруг них обряды, как церемония сема, существуют, чтобы истончать эти покровы через живой опыт, а не через доказательство.

Образ вторит кораническому смыслу кашф, снятия покрова. Истина скорее сокрыта, чем отсутствует, и сердце нуждается более в устранении того, что её застит, нежели в обретении чего-то нового. Напевы тростника делают именно это. Они проскальзывают мимо стен, что возводит ум, и говорят прямо к сердцу, истончая наброшенную на него завесу.

Руми открыл своё величайшее творение плачем тростника потому, что тот достигает чего-то, что предшествует и богословию, и философии: собственного знания сердца о том, откуда оно пришло и куда идёт. Песнь тростника читается не столько как довод, сколько как приглашение. Сердце, что слышит её, узнаёт собственную тоску, и это узнавание есть то место, где начинается странствие.

Источники

• Руми, Маснави-йи Манави, книга I (ок. 1258)
• Руми, Диван-и Шамс-и Табризи (ок. 1244-1273)
• Аннемари Шиммель, Triumphal Sun (1978)
• Уильям Читтик, The Sufi Path of Love (1983)