Орден Мевлеви: живое наследие Руми

Орден Мевлеви (Mevleviye) является одним из самых узнаваемых и культурно влиятельных суфийских орденов в истории. Он возник после смерти Мевланы Джалаладдина Руми в 1273 году и превратил его поэтическое и философское видение в стройный духовный путь, который живёт уже более семи столетий.

Возникновение после Руми

Сам Руми никогда не основывал формального ордена. Он был учителем, поэтом и суфийским шейхом, вокруг которого собрался круг учеников, привлечённых силой его личности и его наставлений. Именно его сын, Султан Валад (1226-1312), придал общине последователей Руми стройный, устойчивый вид.

Султан Валад установил правила ордена, упорядочил церемонию сема, выстроил систему текке (обителей) и создал цепь духовной преемственности (силсиле), которая понесла традицию вперёд. Он понимал, что без прочной формы учение отца грозило рассеяться и исказиться. Султан Валад писал стихи на персидском, тюркском и греческом языках, и с самого начала это указывало на многоязычный, культурно открытый склад, который определил облик мевлевийского пути.

Основы учения

Мевлевийский путь опирается на несколько главных начал, взятых прямо из наставлений Руми.

Любовь как преображающая сила. Мевлевийская традиция учит, что божественная любовь (ишк) есть само движение сердца, которое влечёт ищущего через все стоянки пути. Это гораздо больше, чем мимолётное чувство. Задача дервиша в том, чтобы раскрыться этой любви через покорность, преданность и смирение нафса.

Единство бытия. Вслед за поэтическим выражением философских прозрений Ибн Араби мевлевийская традиция учит, что истинное бытие принадлежит одному Аллаху и что всё творение всецело зависит от Него. Забвение этой зависимости и есть корень духовной беспечности. Это не растворение границы между Творцом и творением, а признание того, что всё существующее совершенно зависит от своего Источника.

Искусство как духовное делание. Мевлевийская традиция, единственная среди суфийских орденов, возвысила музыку, поэзию и танец до уровня главных духовных дисциплин. Ней (тростниковая флейта), кудюм (малые литавры) и человеческий голос стали орудиями созерцания. Как говорят первые строки Маснави, это тростник, отсечённый от тростниковых зарослей, плачет от тоски по разлуке, и мевлеви выстроили вокруг этого плача целую духовную и художественную культуру.

Обучение длиною в 1001 день (чиле)

Самой суровой частью мевлевийского становления было чиле: 1001 день непрерывного служения на кухне обители. Испытуемый, которого на кухне называли джан (кухонная душа, matbah canı), должен был пройти этот срок без единого перерыва, прежде чем его принимали как деде, утверждённого дервиша ордена. Число 1001 перекликается с мотивом «тысячи и одного», который пронизывает исламскую культуру и означает полноту, что переливается через край, завершённость, указывающую за свои пределы.

Кухня (matbah) была далеко не просто местом, где готовили пищу. Она служила школой очищения нафса (тазкия), где каждое дело несло внутренний смысл. Восемнадцать особых обязанностей, порученных послушнику во время чиле, целили каждая в свою сторону эго.

Самые низкие работы шли первыми. Новый послушник обычно начинал с уборки, чистки котлов, ношения воды и подметания полов. Эти работы били прямо по тщеславию. Учёный или знатный человек, вступив в орден, оказывался на коленях со щёткой в руке, и в этом был весь смысл. Уборку понимали как тасфия, очищение: внешнее действие отражало внутреннее соскабливание гордыни и самомнения.

Само приготовление пищи считалось алхимией. Превращение сырых припасов в пищу отвечало превращению сырого эго (нафс аль-аммара) в нечто, способное питать других. Тот, кто поддерживал огонь, учился терпению. Тот, кто приправлял еду, учился меры и различения. Старший повар (ашчыбаши) занимал одно из самых почётных мест во всей обители, второе после шейха, ибо кухню считали подлинной школой ордена.

Раздача пищи взращивала самоотречение. Кормить других прежде себя, стоять, пока другие сидят, служить нуждам общины без всякого признания: всё это шло наперекор вечному притязанию эго на первенство. Служение было малым упражнением в фана, временным угасанием сосредоточенности на себе ради внимания к другим.

Молчание соблюдалось на протяжении большей части обучения. Послушники говорили лишь по необходимости и учились объясняться жестом и взглядом. Это молчание не было наказанием. Оно обращало внимание внутрь и разбивало привычку речью выстраивать и защищать образ самого себя.

Если послушник покидал кухню до истечения 1001 дня, по возвращении счёт начинался заново, с нуля. Обходных путей не было. Смысл был ясен: духовное становление не есть умственное упражнение, которое можно ускорить. Оно совершается через тело, через повторение, через медленное истирание сопротивления эго служению.

Церемония сема

Самой отличительной практикой ордена Мевлеви является сема, кружащаяся церемония поминания. Каждая её часть несёт точный символический смысл.

• Высокая войлочная шапка (сикке) означает надгробие эго.
• Белое одеяние (теннуре) означает саван эго.
• Чёрный плащ (хырка) означает могилу мирских привязанностей; сбрасывая его, дервиш являет духовное возрождение.
• Правая рука, поднятая к небу, принимает божественную милость; левая рука, обращённая к земле, изливает её в мир.
• Само вращение отражает движение, которым живёт весь космос, от атомов до галактик.

Церемония следует строгому порядку из четырёх селямов (приветствий), каждый из которых означает свою ступень духовного постижения: осознание своего служения Богу, трепет перед божественным величием, преображение трепета в любовь и возвращение к служению с успокоенным сердцем. Весь этот круг сопровождает мевлевийский музыкальный ансамбль (мутриб).

Мевлевийская музыка и традиция макамов

Рассказ об ордене Мевлеви был бы неполон без его музыки, которая стоит среди высочайших достижений османской цивилизации. Для мевлеви музыка была куда больше, чем сопровождение молитвы. Они развили её в строгую духовную науку, укоренённую в системе макамов.

Макам гораздо больше, чем звукоряд. Это мелодический строй с определёнными восходящими и нисходящими ходами, с характерными оборотами и с духовно-душевными созвучиями. Мевлевийская традиция отмечала эти созвучия с большой точностью. Макам раст, к примеру, связывали с покоем и духовным равновесием. Макам хиджаз рождал тоску и чувство разлуки. Макам сегях нёс качество сокровенной близости. Выбор макама для той или иной церемонии или часа дня никогда не был случайным; он отражал понимание того, как строй звуков воздействует на состояния сердца.

Главной музыкальной формой мевлевийского богослужения был айин-и шериф, большое вокально-инструментальное сочинение, выстроенное вокруг четырёх селямов сема. Каждый айин писался в определённом макаме и вёл как семазенов (кружащихся дервишей), так и слушателей по выверенной духовной дуге. Форма требовала необычайного мастерства сочинителя: музыка должна была служить кружению, поддерживать присутствие сердца (хузур) на протяжении долгой церемонии и завершаться так, чтобы мягко вернуть дервишей в обычное состояние.

Великие мевлевийские композиторы стоят среди лучших музыкантов, каких породил исламский мир. Бухуризаде Мустафа Итри (1640-1712) сочинил наат-и шериф, которым открывается каждая церемония сема, творение такой сосредоточенной красоты, что его исполняют без перерыва уже более трёх столетий. Хамамизаде Исмаил Деде Эфенди (1778-1846) довёл форму айина до вершины изысканности, создав сочинения такой стройности и душевной глубины, что они остаются мерилом всего наследия. Найи Осман Деде (1642-1729), сам мастер нея, сочинял айины, которые раскрывают всю выразительную мощь тростниковой флейты, и разработал систему записи для османской музыки.

Нейзенбаши (старший исполнитель на нее) занимал место особой духовной весомости в мевлевийском ансамбле. Звук нея, рождённый дыханием, проходящим сквозь простой тростник, считали ближайшим подобием человеческого голоса, взывающего от тоски по своему истоку. От нейзенбаши ждали не только виртуозности, но и духовной зрелости дервиша, чьё внутреннее состояние слышно в самом качестве звука. Безупречное по технике исполнение без духовного присутствия считали пустым; исполнение, полное присутствия, но скромное по технике, всё же трогало сердца.

Устройство ордена

Традиционный орден Мевлеви строился вокруг текке (обители), которая служила средоточием духовной практики, обучения и общинной жизни. Главу каждой обители называли шейхом, а верховным главой всего ордена был Челеби, всегда потомок семьи Руми, пребывавший в главной обители в Конье.

Мевлевийские обители были очагами учёности, выходившей далеко за пределы собственно духовного наставления. Внутри их стен обучали каллиграфии, поэзии, музыке, астрономии и языкам. Обитель Галата-Мевлевиханеси в Стамбуле, к примеру, служила важным средоточием мысли, где османская знать, иностранные посланники и учёные встречались с дервишами.

Запрет и выживание

30 ноября 1925 года Великое национальное собрание Турции приняло Закон № 677, «Закон о закрытии дервишеских обителей, завий и гробниц» (Tekke ve Zaviyeler ile Türbelerin Kapatılmasına Dair Kanun). Все суфийские ордена в Турции были распущены, их обители закрыты, имущество отобрано, а использование суфийских титулов и одежд запрещено. Орден Мевлеви, как и всякий другой тарикат, за одну ночь перестал существовать как законное учреждение.

Ответ мевлеви на запрет был особым. В отличие от некоторых орденов, которые продолжали тайно совершать свой ритуал, мевлеви по большей части подчинились букве закона, но при этом трудились над сохранением своего учёного и художественного наследия теми путями, какие светское государство готово было терпеть. Это был обдуманный выбор, укоренённый в давней привычке ордена скорее сотрудничать с властью, чем противостоять ей.

Учёный Абдюлбаки Гёльпынарлы (1900-1982) сыграл ключевую роль в этом деле сохранения. Не будучи шейхом, Гёльпынарлы посвятил десятилетия собиранию, изданию и публикации мевлевийских рукописей, которые иначе могли бы пропасть. Его научные издания трудов Мевланы, его исследования мевлевийского ритуала и устройства ордена, его широкие работы по турецкой суфийской словесности создали учёный мост, который перенёс письменное наследие традиции через пору запрета. Другие учёные, среди них Мехмед Ондер и Садеттин Нюзхет Эргун, также трудились, чтобы сохранить в записи то, что грозило исчезнуть вместе с разрушением обителей.

Мевлевийские музыканты продолжали играть и учить, представляя своё дело как сохранение классической османской музыки, а не как религиозную практику. Это позволило музыкальной традиции уцелеть в консерваториях и концертных залах даже тогда, когда она не могла звучать в обители. Музей Мевланы в Конье, устроенный в усыпальнице Руми, стал местом культурного паломничества, которое хранило живую память о традиции.

Постепенное возвращение началось в 1953 году, когда турецкое правительство разрешило исполнять сема в Конье во время ежегодного поминовения кончины Руми (Шеб-и Арус). Это преподносили как культурные события, а не как религиозные церемонии, и такое различие позволяло государству сохранять свою светскую позицию, признавая при этом культурную значимость традиции. В следующие десятилетия круг дозволенного медленно расширялся. В 2005 году ЮНЕСКО провозгласила мевлевийскую церемонию сема шедевром устного и нематериального наследия человечества, а в 2008 году церемония была включена в Репрезентативный список нематериального культурного наследия человечества, что дало этой практике мировое признание.

Сегодня, хотя орден Мевлеви уже не действует в Турции как формальное учреждение, его практики, философия и художественные традиции продолжают жить через культурные фонды, учёные исследования и последователей по всему миру.

Наследие

Вклад мевлеви в цивилизацию заметен на многих уровнях. В музыке орден на протяжении столетий хранил и развивал османскую классическую традицию, дав композиторов, чьи сочинения остаются краеугольным камнем турецкой художественной музыки. В зодчестве мевлевийские обители создали особую строительную традицию, средоточием которой стал семахане (зал кружения), и повлияли на османский облик в целом. В словесности традиция толкования Маснави (шерх), которую поддерживали мевлеви, дала одни из лучших образцов османской прозы. В каллиграфии мевлевийские мастера были среди первых знатоков искусства, и многие из величайших османских каллиграфов обучались внутри ордена.

Быть может, важнее всего то, что мевлевийская традиция показала: строгая духовная дисциплина и высокое художественное свершение укрепляют друг друга. То самое внимание, что взращивалось в 1001 дне кухонной службы, находило выражение в точности игры на нее, в равновесии каллиграфической строки, в неослабной сосредоточенности сема. Красота, в понимании мевлеви, есть естественное сияние души, которая очищается, а вовсе не украшение, наложенное поверх духовной жизни.

По слову, которое широко приписывают Руми и которое мевлевийская традиция воплощала семь столетий: «Есть тысяча способов преклонить колени и поцеловать землю».

Источники

• Султан Валад, Книга начала (Ибтида-наме) (ок. 1291)
• Ахмад Афлаки, Подвиги знающих (Манакиб аль-Арифин) (ок. 1353)
• Гёльпынарлы, Мевлевилик после Мевланы (Mevlana’dan Sonra Mevlevilik) (1953)