Газали: учёный, избравший достоверность

В 1091 году Абу Хамид аль-Газали стоял на вершине интеллектуального мира ислама. В тридцать три года он занимал главную кафедру медресе Низамийя в Багдаде, самое почётное учёное назначение во всём мусульманском мире. Студенты стекались на его лекции со всех концов сельджукской державы. Его покровителем был могущественный визирь Низам аль-Мульк. Его правовые заключения имели вес при дворе халифа. Он овладел правоведением, богословием и философией с такой основательностью, что современники поражались. По всем меркам, которые признавала его цивилизация, он достиг цели.

А затем он всё оставил.

То, что случилось дальше, стало одной из самых поразительных драм мысли в истории любой цивилизации. Газали не ушёл на покой и не сменил род занятий. Он пережил кризис самого знания. Он поставил под сомнение основания всего, чему учил, и вышел из этого испытания с синтезом, который навсегда изменил устройство исламской мысли. Западные исследователи порой описывали этот эпизод как нервный срыв. Такое толкование совершенно упускает суть. То, через что прошёл Газали, было поступком предельной интеллектуальной честности. У него хватило мужества признать, что орудия, которые он оттачивал всю жизнь, не в силах достичь самого важного.

Ранние годы и становление

Газали родился в 1058 году в Тусе, городе провинции Хорасан на территории нынешнего Ирана. Он и его брат Ахмад рано осиротели. Ахмаду предстояло со временем самому стать известным суфийским наставником. Братья остались на попечении друга семьи, который был практикующим суфием. Это раннее соприкосновение с внутренней жизнью традиции посеяло семена, которым суждено было прорасти лишь через десятилетия.

Обучение Газали началось в Тусе, где он изучал фикх у Ахмада ар-Разкани. Оттуда он отправился в Джурджан к Абу Насру аль-Исмаили, расширяя свои познания в хадисах и правоведении. Решающая пора его становления пришлась на Нишапур. Там он учился у имама аль-Харамайна аль-Джувайни, крупнейшего ашаритского богослова эпохи и главы тамошней Низамийи. Аль-Джувайни был мыслителем грозной силы, чьи труды по основам права и каламу (умозрительному богословию) раздвигали границы этих наук. Под его руководством Газали развил диалектическую строгость и философский размах, отличавшие все его позднейшие сочинения.

Аль-Джувайни рано разглядел исключительные способности ученика. Он, по преданию, назвал его «глубоким морем», признавая, что даже учитель не видит дна этого ума. Когда в 1085 году аль-Джувайни умер, Газали уже превосходил большинство современников во владении исламскими науками. Он привлёк внимание Низам аль-Мулька, сельджукского визиря, устроившего сеть медресе Низамийя по всей державе. В 1091 году Газали был назначен на багдадскую кафедру, став самым молодым человеком, когда-либо занимавшим этот пост.

На вершине власти

Багдадская Низамийя была куда больше, чем школа. Она была умственной столицей суннитского мира, основанной, чтобы противостоять влиянию исмаилитской шиитской пропаганды из фатимидского Каира. Назначение Газали несло не только учёный, но и политический вес. От него ждали защиты суннитской веры всей мощью его учёности, и он оправдывал ожидания с сокрушительной силой. На его лекции собиралось по триста и более слушателей. Он писал плодовито. Он вступал в споры с противниками и побеждал.

И всё же что-то было не так. Позднее Газали описал эту пору с поразительной трезвостью к себе. Он понял, что его побуждения переплелись со славой и положением. Жажда истины, которая изначально привела его к учёности, была мало-помалу вытеснена жаждой признания. Он уже не просто учил. Он играл роль. И эта игра, при всём её блеске, стала казаться пустой.

Во многих жизнеописаниях Газали этот поворот сглаживают. Его кризис не был надломом хрупкого ума под давлением. Это был протест разума, слишком честного, чтобы дальше притворяться, будто служебный успех равен подлинному знанию. Он овладел доказательствами. Он мог выиграть любой спор. Но выигрывать споры и знать истину суть две разные вещи, и Газали уже не мог не замечать пропасти между ними.

Четыре пути

В автобиографическом сочинении «Избавитель от заблуждения» (аль-Мункиз мин ад-Далаль), написанном много позже, Газали даёт стройный отчёт о своих поисках. Он выделяет четыре группы, притязающих на доступ к истине: мутакаллимы (богословы), фаласифа (философы), исмаилиты (талимиты) и суфии. Каждую он рассмотрел с той же строгостью, какую прежде прилагал ко всякой другой науке.

Мутакаллимы, знатоки калама, заняты были прежде всего защитой правоверных положений от еретических нападок. Газали был воспитан в этой традиции и знал её сильные стороны изнутри. Ясно видел он и её предел. Калам по сути своей отвечал на удар. Он мог показать, что чужое учение логически несостоятельно, но не мог породить положительной достоверности о природе бытия. Это была наука оборонительная, ценная для охраны верований общины, но неспособная дать то прямое знание (маарифа), которого искал Газали.

Фаласифа, представленные прежде всего аль-Фараби и Ибн Синой, предлагали замысел более честолюбивый. Они утверждали, что силлогистическое рассуждение, проведённое правильно, способно привести к метафизической истине. Газали потратил годы, овладевая их системой. В итоге он написал «Цели философов» (Макасид аль-Фаласифа), изложение столь ясное и добросовестное, что позже его перевели на латынь и читали по всей средневековой Европе как самостоятельный философский труд. Без критического предисловия читатели принимали его за собственное учение Газали, а не за преддверие разбора. В последовавшем затем «Тахафут аль-Фаласифа» («Опровержение философов») он разобрал по частям те самые метафизические притязания, что прежде так тщательно изложил.

Исмаилитские талимиты предлагали подход совсем иного рода. Они доказывали, что человеческий разум недостаточен и что истина может быть получена лишь от непогрешимого имама. Газали счёл эту позицию саморазрушительной. Утверждение, что разум не способен достичь истины, само есть утверждение разума. Само опознание непогрешимого имама всё равно требует разумного суждения. Талимиты уходили от трудности личного разума лишь ценой новой трудности, трудности власти.

Суфии, единственные из четырёх, предлагали нечто в корне иное. Они не притязали на лучшие доказательства или более веские источники. Они говорили о знании совершенно особого склада: завк, прямое переживание на вкус. Разница, как понял Газали, подобна разнице между тем, кто знает определение здоровья, и тем, кто здоров, или между тем, кто читал об опьянении, и тем, кто пьян. Никакое теоретическое знание не заменит самой вещи.

Тело говорит

Осенью 1095 года, когда Газали продолжал читать лекции в Низамийе, его тело приняло решение, вокруг которого месяцами кружил его ум. Язык отнялся. Он не мог говорить. Он пытался читать лекцию и обнаруживал, что это телесно невозможно. Он не мог есть. Позвали врачей, и те не нашли телесной причины. Недуг, писал Газали позднее, коренился в душе, а не в теле, и никакое лечение не могло его достать.

Западные биографы нередко объявляли этот эпизод нервным срывом, тяжёлой подавленностью или недугом от душевного расстройства. Эти ярлыки не обязательно ошибочны в клиническом смысле, но они выставляют случившееся болезнью, а не откровением. Сам Газали понимал его иначе. Его тело отказывалось продолжать жизнь, которую глубочайшая его часть уже покинула. Язык, что не мог читать лекцию, был тем же языком, что произносил слова, которых сердце уже не считало достаточными. Неспособность есть была признанием тела, что нужная ему пища не стоит ни на одном столе Багдада.

После шести месяцев такого оцепенения Газали привёл в порядок дела. Он обеспечил семью, оставил свой пост и в ноябре 1095 года покинул Багдад под видом паломничества в Мекку. От постоянного преподавания он отойдёт более чем на десять лет.

Годы странствий

Дальше последовало около десяти лет (с 1095 по 1105 год) пути, практики и того преображения, которое он признал необходимым. Сначала он отправился в Дамаск, где почти два года прожил в относительном уединении. Он совершал зикр (поминание Бога), муракабу (созерцательное бдение сердца) и подвижнические труды суфийского пути. Долгие часы он проводил в минарете Омейядской мечети, удалившись от мира, который его прославлял.

Из Дамаска он направился в Иерусалим, где затворился в Куполе Скалы. Он посетил Хеврон, поклонившись у гробницы Ибрахима (Авраама). Он совершил хадж в Мекке и посетил могилу Пророка в Медине. Все эти годы он не столько странствовал, сколько упражнялся в пути. Он подверг себя той же стройной дисциплине, какую прежде прилагал лишь к книгам и доводам.

Преображение было настоящим. Позднее Газали описал его словами точными, а не туманно-мистическими. Он пережил то, что суфии называют кашф (снятие завесы), состояния, в которых истины, бывшие когда-то умственными положениями, стали живой явью. Бытие Бога и Его свойства, которые он всегда утверждал как богослов, стали предметом прямого видения, а не логического вывода. Ступени души, о которых он читал в суфийских руководствах, стали стоянками, которые он прошёл на деле.

Таково фана в понимании суфийской традиции: очищение самости настолько глубокое, что завесы своекорыстия, тщеславия и привязанности становятся прозрачными. Самость не исчезает. Она проясняется.

«Ихья улюм ад-дин»

Плодом кризиса и преображения Газали стало «Ихья улюм ад-дин» («Воскрешение наук о вере»). Эту книгу порой называют величайшей из написанных в исламской традиции после самого Корана. Название весомо. Газали воскрешал утраченное, а не вводил новое. Науки о вере, на его взгляд, стали внешними. Учёные заучивали правила, не постигая их цели. Правоведы выносили заключения, не заглядывая в собственные сердца. Богословы защищали учения, которых сами не пережили. Всё здание исламской учёности, оставаясь по строению целым, лишилось одушевляющего его духа.

«Ихья» разделено на четыре «четверти», каждая из десяти книг, всего сорок. Четверть о поклонении раскрывает внутренние измерения молитвы, поста, паломничества, чтения Корана и прочих обрядов. Четверть об обычаях касается еды, брака, добывания хлеба, дружбы, странствия и нравственности повседневной жизни. Четверть о губительных пороках разбирает болезни сердца: жадность, гнев, зависть, гордыню, самообман, привязанность к миру. Четверть о спасительных добродетелях чертит стоянки духовного пути: покаяние, терпение, благодарность, страх, надежду, нищету, воздержание, упование на Бога (таваккуль), любовь и памятование о смерти.

Что делает «Ихья» переворотом, так это его метод. Газали отказывается видеть в исламском знании набор разрозненных наук. Фикх, хадис, тафсир, калам и тасаввуф предстают у него измерениями единой цельной науки, а не соперничающими ремёслами. Правовед, что выносит решения, не понимая духовной цели закона, работает вполсилы ума. Суфий, что притязает на духовные состояния, пренебрегая обязанностями шариата, строит дом без основания. Равновесие, на котором настаивает Газали, есть то самое, что определяет суфийскую традицию: форма без духа пуста, дух без формы лишён корней.

«Ихья» опирается на коранические стихи, пророческие предания, речения ранних мусульман и собственный опыт Газали с такой естественностью, что швов не видно. Он не доказывает важность внутренней жизни. Он показывает её случай за случаем, обнаруживая, как всякое внешнее дело таит в себе скрытую глубину, от которой зависит, живо оно или мертво. Молитва, совершённая с присутствием сердца, есть иное действие, нежели молитва как заученное повторение, даже когда внешние движения тождественны. Пост, оставляющий язык и взгляд без узды и обуздывающий один лишь желудок, не достиг своей цели. Знание, оставляющее знающего неизменным, ещё не знание.

«Тахафут аль-Фаласифа»

Разбор философов, предпринятый Газали, заслуживает отдельного внимания и за свою умственную мощь, и за оттенок смысла, который в ходячих пересказах теряется. «Тахафут аль-Фаласифа» («Опровержение философов») не отвергает разум, логику или философию как таковые. Это точечный разбор двадцати определённых метафизических положений, которые аль-Фараби и Ибн Сина выдавали за доказанно истинные.

Метод Газали хирургически точен. Он не идёт против философии от Писания. Он идёт против философии от самой философии. Выводы, которые фаласифа якобы доказали разумом, покоятся, показал он, на непроверенных допущениях и логических провалах. Их доводам недоставало той доказательной достоверности, на какую они притязали. Из двадцати положений семнадцать Газали счёл нововведениями (бида), не доходящими до прямого неверия. Три же он признал равными куфру: утверждение, что мир вечен и не сотворён, отрицание телесного воскресения и учение о том, что Бог знает лишь общее, но не частное.

Значимость этого различения часто теряется. Газали не осудил философию огулом. Он принимал аристотелевскую логику как законное орудие. Он утверждал ценность математики и естественных наук. Отвергал он неоправданное распространение философского метода на области, где тот не мог дать обещанной достоверности. Философы взяли на себя слишком много. Они притязали на доказательство того, что их же способами доказать было нельзя. Его разбор защищает законные пределы разума от имперских притязаний того же разума.

Столетием позже Ибн Рушд (Аверроэс) ответит собственным «Тахафут ат-Тахафут» («Опровержение опровержения»), защищая философов от упрёков Газали. Обмен доводами между этими двумя умами остаётся одним из самых тонких философских споров в любой традиции. Его вопросы об отношении веры и разума, откровения и доказательства не утратили ни капли остроты.

Возвращение

В конце концов Газали вернулся к преподаванию, хотя и не в Багдад. В 1106 году по просьбе сельджукского визиря Фахр аль-Мулька он принял место в Низамийе Нишапура, города, где десятилетиями раньше учился у аль-Джувайни. Человек, вернувшийся в лекционный зал, переменился. Его преподавание теперь сплетало опытное знание, обретённое в годы странствий, с той умственной властью над предметом, которую он никогда не терял.

Он также устроил рядом со своим медресе небольшую суфийскую обитель (ханаках) и школу для изучения Корана. Само это устройство было вещественным выражением его философии. Знание закона, духовная практика и глубина Писания принадлежат друг другу и обедняют друг друга в разлуке.

Последние годы Газали провёл в Тусе, где родился. Он продолжал писать, создав несколько более коротких, но важных сочинений. Среди них «Кимийа-йи Саадат» («Алхимия счастья»), персидское изложение «Ихья» для более широкого читателя, и «Мишкат аль-Анвар» («Ниша светов»), насыщенное размышление над Стихом света в Коране (24:35), раскрывающее всю глубину его метафизического видения.

Он умер 19 декабря 1111 года в возрасте пятидесяти трёх лет. По преданиям, дошедшим от его брата Ахмада, Газали совершил утреннюю молитву, попросил свой саван, поцеловал его, приложил к глазам и сказал: «С готовностью вхожу я к Царю». Затем он обратился лицом к Мекке и затих.

Вопрос о достоверности

В сердце вклада Газали лежит вопрос, с которым рано или поздно встречается всякий серьёзный мыслитель. Что значит по-настоящему знать нечто? Не верить в это, не уметь доказывать это, не получить это от какого-то авторитета. Знать это с достоверностью, что переживёт всякое сомнение.

Ответ Газали в том, что высшая форма знания есть знание опытное. Это не обесценивает знание разумное; он и сам был одним из величайших разумных мыслителей, каких породил ислам. Разумное знание в лучшем своём виде подготовительно. Оно расчищает почву, устраняет преграды, распознаёт ошибки. Но расчищенную почву надо пройти ногами, а не только обозреть издали.

Это прозрение ставит Газали в родословную, что тянется в исламской мысли и назад, и вперёд. До него ранние суфии подчёркивали опытное знание, но нередко им недоставало философского языка, чтобы защитить его перед правоведами и богословами. После него такие мужи, как Ибн Араби, возведут пышные метафизические системы на основании того кашфа и завка, которым Газали придал умственную почтенность. Руми, писавший полтора столетия спустя, выразит в стихах то, что Газали изложил в прозе. Ум есть орудие великолепное, и у него есть предел. То, что лежит за этим пределом, есть нечто действительное, требующее иного органа восприятия, ока сердца.

Наследие

Почётное имя Худжат аль-Ислам, «Довод ислама», даровали Газали современники, и оно пристало к его имени навсегда. Имя это меткое. Он защитил ислам от внешней хулы и сделал сверх того нечто более редкое: ходом собственной жизни он показал, что традиция несёт в себе силы для самого дерзновенного самоиспытания.

Его влияние на последующую исламскую мысль трудно переоценить. «Ихья» стало основным текстом в медресе по всему мусульманскому миру и оставалось им веками. Османская система образования во многом опиралась на модель цельного знания у Газали. Его философские разборы веками определяли путь калама. Его возвращение тасаввуфа в основное русло суннитской учёности открыло дорогу расцвету суфийской философии в столетия после его смерти.

Пожалуй, самый прочный его дар не умственный, а личный. Он показал, что человек может достичь высочайших высот учёности, собрать все почести, какие даёт мир, и всё же признать, что этого мало. Он показал, что признание «я ещё не знаю по-настоящему» может быть тончайшим упражнением ума, а не его поражением. Путь от знания о Боге к знанию Бога проходит через край, который не начертит ни одна книга. И всё же каждый искренний ищущий способен его пройти.

Учёный, избравший достоверность вместо славы, не оставил учёности. Он довёл её до конца.

Источники

• Аль-Газали, Воскрешение наук о вере (Ихья улюм ад-дин) (ок. 1097)
• Аль-Газали, Избавитель от заблуждения (аль-Мункиз мин ад-Далаль) (ок. 1108)
• Аль-Кушайри, Послание о суфизме (ар-Рисаля аль-Кушайрийя) (ок. 1046)
• Аль-Худжвири, Раскрытие скрытого за завесой (Кашф аль-махджуб) (ок. 1070)